Белкование у аларских бурят и народные поверья

В старину промысловая охота на белок и соболей практиковалась в широком размере. Почти в каждом улусе Аларского ведомства составлялись отдельные артели белковщиков под предводительством опытного («манай үбгэн»— наш старик, как его зовут), которому вся артель подчинялась, безусловно, во все время охоты. Желающие вступить в члены артели, в особенности новички, еще летом обращались к старому опытному охотнику, составителю артели для белкования; принять или отказать просителю зависело от составителя. Нашею промысловою тайгою была, согласно указа Иркутской казенной палаты, тайга по Большой и Малой Белой и впадающим в них 33 речкам. На этом пространстве имели право производить охоту население Аларского, Тункинского ведомства, сойоты, живущие по p.p. Б-Белой, Ханчону и Саган-Хайру, также Малобельские бродячие тунгусы. Степные Думы заблаговременно собирали подробные сведения о числе зверопромышленников, составляли именные списки, затем на суглане составляли общественные приговоры с просьбою об отпуске из Иркутского Артиллерийского склада пороху и свинца в кредит, полагая по одному фунту пороху и по 2 фунта свинцу на каждое ружье. Такие приговора вручались особо избранным доверенным, которые хлопотали у Земской полиции о засвидетельствовании приговоров и утверждении их Губернатором, получали порох и свинец из военного ведомства и т. д. Вообще много было хлопот, траты времени и денег.

Выход белковщиков совершался около Покрова (1-го октября по ст.) и вся охота продолжалась около одного месяца. Перед выходом в тайгу артельщики часто являются к предводителю за наставлением, как и что приготовить для тайги из съестных припасов и необходимых вещей. Все это заготовлялось по совету и указанию главаря артели. Покупалась также корова, или бык, обычно в кредит, до продажи добычи. Купленную скотину на ногах доставляли до места стоянки в тайге и кололи на другой день по прибытии. В то же время совершали брызгание молоком и вином «баруни хатам» и местным «эжинам» – духам той местности. День выхода зависел от главаря-распорядителя, который приурочивал его к нечетному числу лунного дня, т. к. нечетное число— счастливое. Накануне выезда каждый участник артели в своей юрте совершал через белого шамана или простого «хаялгаши» (простой человек, умеющий брызгать, а не шаман) установленные брызгания хатам и духам той тайги, где предполагали производить промысел, угощали онгон «Анда-Бара» саламатом и маслом, как покровителя охотников и промысла.

Удачный промысел больше всего зависел от хорошей собаки и меткой винтовки; потому-то на эти два предмета обращали особенное внимание, если своих соответствующих этому назначению не было, то брали как собаку, так и ружье у других, платя «кортом» аренду от одного до трех рублей сер. за один сезон ездили за ними иногда очень далеко. Винтовку окуривали арцой— можевельником. Выезд из дома совершался рано утром, при восходе солнца. Примечалась первая встреча по дороге: если первый встречный был бурят или русский, в особенности, если они были с возом, то это предвещало богатую добычу и благополучие *[1], встреча с татарином или с женщиною считалась неблагоприятной; если же женщина была беременная, то не ожидали особенной беды; встречу же попа или ламы считали за самый плохой признак: такое зловещее предзнаменование можно было исправить только следующим способом: плюнуть вслед попа или ламы, вернуться домой, снять вьюка, расседлать коня, войдя в юрту, полежать на постели, притворно всхрапнуть и снова выступить в поход; да пред выходом из юрты надо было вокруг себя обкурить зажженной арцою (можевельником). Подъезжая к тайге устраивали шурге (буквально: цедилка). Это делается так: на сучьях двух растущих деревьев по обеим сторонам тропы кладут поперек палку, из чего получается подобие ворот. Проезжая в эти ворота, кладут винтовку на плечо дулом к заду и стреляют, не оборачиваясь, назад, это очищает их от всех нечистот-скверн, ибо таковые останутся позади ворот и не последуют в тайгу за охотниками.

Воспрещается брать с собою в тайгу лук, перец, горчицу и редьку. Можно брать все сладкое: сахар, конфеты, пряники и т. д., вино и табак очень одобряются, соль не возбраняется, игральные карты – тоже. Все изделия из верблюжьей шерсти не терпимы, даже слова «верблюд» не произносят, т. к. хаты не любят их; также нельзя называть телегу, в случае необходимости называют «мухаряша» – катящаяся; сани называют «хольжорошон» – скользящие. Из опасения, как-бы не оскорбить, медведя называют «дахага-үбгэн» старик в дохе; соболя называют «хошун»—передовой почетный зверек: изюбря называют «турагк ан» – крупный зверь; глухаря «мушку-хара» крученный-черный. Если убьют зверя, то нельзя говорить: убил, а надо говорить «торго» — остановил; про зверей убитых на дереве, надо говорить: «булга» – спустил; также надо говорить про птиц. Убив соболя, немедленно кладут его в шапку и совершают обряд «хурилаха», т. е. этою шапкою соболем делают несколько раз кругообразное движение по обороту солнца, выкрикивая: «Хурый! хурый! а хурый! — Баян-хангай! бала, бала угкши байгты» — т. е. богатый Хангай! еще и еще подавай!

Затем счастливый охотник, сунув за пазуху шапку с соболем, направляется поспешно к стану. Когда он подходит к стану, то «отокши» (т. е. сторож стана, он же повар артели), увидев охотника, идущего без шапки, стелет спешно белый потник на почетном месте и встречает с низким поклоном. Когда тот сядет, отокши подает ему сага — молочную пищу— «побелиться», как подобает дорогому гостю. Затем, приняв от охотника шапку с соболем, кладет на полку и начинает угощать счастливого охотника, как гостя. Всем возвращающимся охотникам отокши на улице объявляет, что дорогой гость пожаловал к нам. Это возбуждает общую радость артели, у которой интересы общие, ибо всю прибыль от добычи делят поровну, не исключая повара. В тот вечер все пируют, пьют водку и варят самую лучшую часть из мяса, нарочито приберегаемое для такого случая. Затем один из лучших мастеров начинает снимать с соболя шкуру, а другие готовят из моха соболиное гнездо, куда кладут ободранную тушку соболя, придавая положение спящего соболя. При этом говорят: «гостя уложить спать» и относят на крышу стана или прикрепляют гнездо высоко на дереве. Во все время нахождения в тайге огонь на очаге усердно угощается всем, что есть съедобного, стараются, чтобы ничто не чистое в него не попало, вроде стельки от обуви, также не капнула вода на огонь.

Не полагается капать воды на землю, когда несут воду к стану. Этого не любит местный дух. Нельзя в тайге петь песни и громко кричать, в особенности свистать. Считается очень желательным рассказывать нараспев разные сказки и смешные анекдоты. Новичков, выехавших первый раз белковать, старые охотники 2-3 дня водят с собою по тайге, ознакомляя с местами, учат, как определять стороны света по сучьям и окраске коры деревьев, также делать «самсалы» (меты, затеси на деревьях и отличать свои самсалы от чужих и направления таковых, т. к. к стану или от стана (затеси каждого балагана должны быть различны), какие меры принять в случае, если заблудится, чтобы не замерзнуть при ночлеге в лесу и т. п. В случае, если охотник набредет на чужой стан и не застанет там никого, то не возбраняется ему зайти туда, сварить из их провизии мясо или чай и поесть досыта, но с собой ничего нельзя брать, ибо это считается за воровство.

Уходя из стана, такой посетитель обязан положить в котел одну или две пули свои для того, чтобы, в случае надобности, могли его разыскать по той оставленной пуле. *² Охотник, нашедший приготовленную медведем берлогу высекает огонь и горящий трут бросает в берлогу, приговаривая: «когда придет хозяин твой, скажи: никого не видала, только видела как звезда упала с неба». Своим товарищам говорит из предосторожности, что сегодня я видел царский дворец, это значит, нашел берлогу. Буряты верят, что прежде медведь был человеком, даже царем и был превращен богом в зверя и до сей поры понимает слова человека и слышит издалека, что говорят про него. Если запертый в берлоге медведь начинает там сильно бушевать и вырываться, то кричат ему охотники: «Хан-хүн аляр!»— царь-человек, потише!

Для стрельбы белок употребляют малокалиберные винтовки, в видах экономии снарядов и избегая порчи шкурок зверьков. Имея в руках в тайге только малопульную винтовку, белковщики сильно боятся встречи с медведем. Вероятно такое постоянное опасение внезапного столкновения с ним на охоте создало поверье среди бурят, что медведь обладает способностью слышать издалека (через землю), понимать значение слов, и повело к разным секретным названиям его личности: дахата-үбгэн—старик в дохе, үргэн-хүлтэй — широко-ногий, хара-гүрөөhэн — черный зверь. По словам о. Михаила Махачкеева, верхоленские буряты медведя называют «бохолдоем», т. е. злым духом. Самое употребительное у бурят имя медведя: «бабагай» (думается, не произошло ли от слова бабай-отец, а «гай» означает пакость, вред: вместе взятое было бы: «отец вредный пакостный»). Если кому- либо из артели удастся открыть медведя в берлоге, он почти шепотом сообщает главарю, что он набрел на закрытый царский дворец. Вечером обсуждают в полном составе, как приступить к добыче зверя. Главарь распределяет роли: кому собак держать, двух посильнее назначает держать стяги, которыми заламывают выход из берлоги, двоих, самых лучших, назначает быть стрелками, когда разбуженный медведь начнет вырываться из берлоги. Стреляют до тех пор, пока не утихнет медведь в берлоге. Затем, не снимая стягов, тычут копьем тушу убитого медведя, а также в берлоге, чтобы узнать, нет ли там других медведей. Если все в берлоге тихо и смирно, тогда спускают собак, и вполне убедившись, что все покончено, самый старший из артели по летам спускается с веревкою в берлогу. Привязав медведя за шею, конец веревки передает товарищам, и общими усилиями вытаскивают зверя из берлоги.*³ Затем приступают к освежеванию добычи и объедаются тут же свежим жиром медведя, что считается лакомством, мясо едят в вареном виде, обглоданные кости складывают на крыше юрты. Желчь считают лекарством; несколько капель ее в вине или в воде принимают больные от всех внутренних болезней как кровоостанавливающее средство: сохраняют желчь в желчном пузыре или же переливают в стеклянные пузырьки: стоимость желчи от одного медведя от 3-х до 5 руб. Жиром натирают больное место от ревматизма, мажут голову при выпадении волос: череп хранят в юрте как имеющее свойство не допускать разных злых духов, как то: ада, анахаев и мелких бохолдоев, вредящих маленьким детям.

Правая передняя лапа засушивается и хранится как симпатическое средство и употребляется при воспалении коровьего вымени и сосков, для чего когтями лапы царапают слегка воспаленное место, при чем надо рявкать по медвежьи: «баий!»— Кроме того, медведь у аларцев считается хубилганом и ездовым животным убусинских шаманов— черных Хородутов. Если бурят увидит во сне медведя, то это означает, что шаманы, вернее духи Хоробутских шаманов, требуют жертвы от него. *⁴ Исконные враги и соперники убусинских шаманов-хородутов,— тоже большие шаманы, но из другого шаманского корня,— тарасинские и ардайские (кудинские) шаманы имеют хубилганом и ездовым животным волка. Если аларцы увидят во сне волка, то говорят: духи тарасинских или ардайских шаманов требуют жертвы.

— У бурят волчья шкура считается самым лучшим средством, излечивающим крапивную лихорадку у людей: раздев больного, обертывают голое тело волчьей шубою или одеялом, от чего скоро сыпь исчезает и больной здоров.— Кровь волка забрасывают зимою снегом, а летом землею,— иначе открыто оставленная кровь может вызвать продолжительное ненастье, ибо волк небесная собака «тэнгэрин нохой». Когда волк проголодается, то, подняв голову к небу, воет-просит у тэнгэри пищи, а те указывают, у кого и какую скотину может зарезать и съесть; тэнгэри с неба спускает до земли красный волос от конского хвоста (хилгалан), по этой примете волк ловит указанную скотину.

— Волка боится ада. Поэтому, у кого ребята умирают в младенческом возрасте, то новорожденного ребенка обертывают в волчью шкуру, чтобы спасти от нападения Ады и Анахая. На моей памяти, буряты угрожали тому, кто был заподозрен в воровстве и не сознавался: «если не сознаешься, то мы тебя заставим жечь на огне сухожилие «субэр-шоно» (это альпийский красный волк) и часто приводили вора к сознанию своей вины. По поверью бурят обожженное сухожилье, вернее сам процесс сжигания, могли вызвать у вора судороги рук и ног, с такой сильною болью, что он жизни будет не рад. Буряты думают, что волки, как и медведи, имеют способность издалека слышать и понимать слова людей, сказанные про них, ввиду чего из предосторожности прямо не называют шоно-волк, а заменяют название шоно следующими словами: «ута хүлтэй»— длинно-хвостый, «алтан-арата»— золотозубый, «хүйтэн»-холодный и т. д. Порошком из обожженной и толченой кости волка лечат скотские раны от укуса волками.

Говорят, убить волка не грех, ибо сам бурхан проклял его за ослушание наставлению самого бурхана. Это было так: бурхан однажды собрал зверей и указывал, какому зверю, где жить и чем питаться. Волку он воспретил вести хищническую жизнь и убивать для еды живых тварей. Волк на такое определение бурхана согласился нехотя. Кoгда он начал произносить клятву о перемене своего нрава и отказе от питания мясом, то вдруг увидал, что коровы заходят в лес на ночлег; тогда волк воскликнул: «үхэр ойртожи ябана, би угэ алдажа байнам!» гэт, т. е., сказав: «коровы приближаются, а я произношу опрометчивые слова!» убежал в лес за коровами, не окончив свою клятву перед бурханом. За такой поступок волка разгневанный бурхан сказал: «с этих пор будь ты шоно, т. е. вор, пусть тебя люди убивают и обдирают без всякой жалости, за это им не будет греха»

Разных подобных сказаний о медведях и волках в народе существует еще много, но я много уже позабыл, а записи мои сгорели на пожаре в 1921 году.

П. П. Баторов.

*1⁾ Самыми желательными встречными считались буряты из Бадархонской кости, также люди; из нашего Батаровского рода, т. к. они считались в ведомстве самыми лучшими охотниками и  стрелками; буряты, тунгусы и даже полу-русские ясачные зверопромышленники часто говорили: если будучи на промысле увидят меня во сне, то свято верили, что будет ценная добыча зверя. Вообще охотники очень верят в сны. Если во сне будут пить вино, ухаживать за красивою женщиною, нянчить маленьких ребят, получать или покупать хорошие вещи то это все предвещает удачу на охоте.

*²⁾ Вранье, хвастовство, особенно воровство не терпимы в тайге; уличенного в воровстве выгоняют из артели и вновь никакая артель никогда не примет его. Один бурят Бадархонского рода уличенный в воровстве из чужого стана соболя, застрелился по возвращении домой.

*³⁾ Примечают, в какую сторону упал убитый медведь головою, если к выходу, то предвещает в будущем удачи и благополучие: в противном случае добра не жди целый год. Если желают, чтобы больше медведи не встречались той артели, голову убитого медведя дают скушать улусным старухам; тогда бывают уверены, что больше берлога не попадется им в тайге.

*⁴⁾ По таежным тропкам в тайге, на лесинах бывают затеси (самсалы). Довольно часто лопаются над такими затесами самсалами медвежьи знаки зубами или когтями. По поводу таких знаков говорят: если сделать еще затесь повыше медвежьего знака, то медведь сделает новый знак еще выше. Это можно проделать только два раза безнаказанно, а на третий раз делать человеку нельзя,  медведь-соперник будет ждать его тут и тогда роковая встреча завершится кровавою драмою. Потому никто не решится третью затесь делать на той же лесине.

Баторов П.П. Белкование у аларских бурят и народные поверья // Бурятиеведение : Бюллетени Бурят-Монгольского Научного Общества имени Доржи Банзарова, 1925. — №1. – С. 9-12.